Будущее мировой напряженности, эволюция или хаос?

События в рамках израильско-иранской войны, окончившейся хрупким перемирием, в очередной раз подчеркнули различия в подходах к международному взаимодействию между западным блоком во главе с США и союзническим объединением Ирана, Китая и России. В то время как западный блок, в частности США, незамедлительно перешел к реализации «ястребиной политики», выразившейся в вооруженной поддержке Израиля, Россия и Китай, как будет показано ниже, продемонстрировали сдержанность и приверженность более умеренному подходу к урегулированию конфликта.

Несмотря на сохраняющийся риск эскалации израильско-иранского конфликта, способного повлиять на позиции сторон, уже сейчас можно сказать, что сотрудничество Китая, России и Ирана лишено безоговорочной поддержки, типичной для западных союзов. Даже при наличии общих интересов эти страны ставят национальный суверенитет выше коллективной безопасности, демонстрируя высокую степень разобщенности в рамках локальных политических интересов.

К примеру, Китай, развивая Синьцзян-Уйгурский автономный район, увеличивает забор воды из трансграничной реки Иртыш, угрожая водной безопасности Казахстана и России. В то же время, Россия сохраняет военно-техническое сотрудничество с конкурентами Китая — Индией и Вьетнамом, поставляя им современное вооружение (С-400, «Бастион»). Кроме того, российская «Зарубежнефть» вместе с вьетнамской PetroVietnam разрабатывает месторождения в спорных территориях Южно-Китайского моря, на которые претендует Пекин. Иран, конкурируя с Россией на газовом рынке Китая, косвенно снижает цены на российский газ, а Китай поддерживает претензии ОАЭ на острова Абу-Муса и Тунб, провоцируя дипломатический конфликт с Тегераном.

Все это формирует альтернативную модель международных отношений, отличную от западной системы,хорошо отраженной в рамках пятой статьи устава НАТО. В отличие от США и их союзников, делающих ставку на военную консолидацию, Россия, Китай и Иран избегают жёстких обязательств, сохраняя гибкость в рамках новой парадигмы межсоюзнических отношений, конкурируя друг с другом в рамках локальных внешнеполитических задач и в то же время, сохраняя общий анти-западный нарратив.

Принципы «опоры на собственные силы» и невмешательства, которые были обозначены ещё в ходе российско-украинского конфликта (когда Китай и Иран, несмотря на сотрудничество с Россией, избегали прямой военной вовлеченности), вновь нашли отражение в Ирано-Израильском противостоянии. Несмотря на стратегическое партнёрство, ни Россия, ни Китай не предоставили Ирану открытой военной поддержки, подтверждая приверженность суверенному принятию решений. Это демонстрирует, что в отличие от коллективной безопасности НАТО, союзнические отношения Москвы, Пекина и Тегерана строятся на гибкости и расчёте национальных интересов, страны «глобального несогласия» не стремятся решать свои проблемы за счет союзников.

Тем не менее, значительная дипломатическая вовлеченность, прежде всего Российской стороны, проявившаяся в визите главы МИДа  Ирана Аббаса Аракчи в Россию во время активной фазы конфликта, 22-го июня.  А также  в телефонных переговорах состоявшиеся между Владимиром Путиным и президентом США Дональдом Трампом, премьер-министром Израиля Биньямином Нетаньяху, президентом ОАЭ Мухаммедом Аль Нахайяном и президентом Ирана Масудом Пезешкианом, доказывают, что сдержанность и отсутствие незамедлительной военной поддержки в первую очередь связаны именно с внутри-союзническими принципами взаимодействия, а не с отсутствием ресурсов для реализации силовой поддержки.

Тактика военного невмешательства, сочетаемая с готовностью к максимальному дипломатическому содействию на высших уровнях, может служить важным инструментом деэскалации, предотвращая расширение и затягивание противостояния. Прямое военное вмешательство третьих стран, как правило, приводит к интернационализации и пролонгации конфликтов, тогда как сдержанность внешних акторов создает условия для их локализации. Отказ от вооруженного участия позволяет ограничить круг вовлеченных сторон, снижает риск расширения конфликта от регионального к глобальному уровню и способствует созданию предпосылок для политического урегулирования.

Умеренное участие союзников Ирана оказалось эффективным: напряженность удалось быстро снизить, в том числе благодаря сдержанности внешних акторов. С  другой стороны, военное присоединение США, выразившееся в атаке по трём ключевым ядерным объектам Ирана — в Фордо, Натанзе и Исфахане ночью на 22 июня, привело к рискам эскалации конфликта, из-за последовавших  ответных действий Ирана, в частности  ракетных ударов  по американским военным базам в Катаре и Ираке 23 июня а также, согласно отчетам Американской разведки, к подготовке операции по перекрытию  Ормузского пролива путем минирования.

Закрытие пролива могло обернуться повторением сценария Ирано-Иракской войны 1980-1988 годов, в рамках которой подобная практика имела место быть. Тогда блокировка Ормузского пролива рисковала стать серьезным ударом по мировой экономической системе из-за его ключевой значимости для транспортировки ближневосточной нефти. Подход США, не учитывающий региональные риски и потенциальные последствия для глобальной экономики, ставит под вопрос безопасность стран, следующих за американской моделью международной безопасности, и подчеркивает её одностороннюю природу.

Проводя исторические параллели, можно заметить что США не в первый раз прибегают к стратегии абсолютного военного подавления, игнорируя глобальные политические и экономические риски, примерами могут служить война в Афганистане, Ираке и т.д. Подобный подход к международному взаимодействию часто приводит США не только к стратегическому, но и к идеологическому поражению, произошедшее в ходе Израильско-Иранской войны, не исключение. Последовательное повторение Вашингтоном устоявшегося паттерна агрессивной внешнеполитической экспансии, проявляющееся в поддержке Израиля, эскалации конфликтов вокруг Тайваня или Украины, наглядно демонстрирует союзникам США риски следования в фарватере американской политики. Принципы “коллективной безопасности” НАТО или двусторонних договоров всё чаще оборачиваются для партнеров Вашингтона необходимостью втягиваться в чужие конфликты, финансировать дорогостоящие войны и реализовать нерациональную, идущую вразрез суверенными интересами политику.

Формирующаяся конструктивная модель взаимодействия Ирана, России и Китая, основанная на гибких форматах поддержки (участие в ШОС, совместные проекты в рамках БРИКС), военно-техническом  взаимодействии (совместные учения в Индийском океане в марте 2025 и поставка вооружений), дипломатическом посредничестве ( участие Китая в урегулировании Ирано-Саудовского конфликта а также обоюдная поддержка в рамках ООН) и экономических стимулах (совместное строительство АЭС “Бушер” и переход более чем 90% взаимных расчетов на национальную валюту к 2025 году), позволяет сохранять приоритет собственных внешнеполитических интересов, избегать интернационализации конфликтов и поддерживать политическую независимость.

Смотря на экономические убытки, которые союзники США несут уже сейчас, к примеру ущерб для стран ЕС от санкций против России, за последние 4 года, оценивается примерно в 750 млрд евро, всё очевиднее становятся  негативные последствия приверженности американской концепции международных отношений.  Кроме того, ряд авторитетных изданий, ссылаясь на утечки информации из Белого дома, заявляет о необоснованности атаки на ядерные объекты Ирана, которая была проведена без опоры на актуальные разведданные. Параллельно углубляется внутренний кризис НАТО, особенно ярко проявившийся во время саммита прошедшего в Гааге 24–25 июня. В этих условиях предлагаемые «несогласными» странами альтернативные алгоритмы взаимодействия приобретают всё большую актуальность.
Таким образом, текущий кризис не только подтвердил преимущества предлагаемой Москвой, Пекином и Тегераном системы координации, но и создал предпосылки для расширения круга их союзников, укрепляя позиции многополярного мира.

Кроме того, то, насколько быстро США перешли от дипломатии к активному участию в боевых действиях, следуя алгоритму не согласованных с ООН, бомбардировок Югославии в 1999 году, в очередной раз показало нейтральным странам, насколько высокую опасность может представлять Америка, в случае если виденье их суверенной политики расходиться с интересами штатов. Если раньше подобная демонстрация власти гегемона побуждала страны соглашаться с сателлитным статусом и ограничивать свой суверенитет, то сейчас в связи с формированием альтернативных центров силы, данный подход становиться все менее выгодным и негативно влияет на имидж западной стороны мировоззренческого раскола.

Тем не менее, в рамках новой модели взаимодействия сохраняются серьёзные ограничения, сдерживающие её потенциал для устойчивого развития. Продемонстрированное в рамках Израильско-Иранской войны, отсутствие чётких и публично выраженных "красных линий" в отношении действий Запада ставит под сомнение дееспособность многосторонних форматов в долгосрочной перспективе. Неясность условий, при которых Москва, Пекин или Тегеран перейдут от умеренной позиции к активной защите партнёров, создаёт стратегическую неопределённость и подрывает доверие в рамках поддержки альтернативных формаций.

Безусловно, необходимо принимать во внимание, что абсолютный суверенитет подразумевает, что союзники не влияют на внешнюю политику друг друга и не разделяют ответственности за её последствия. Однако вовлечённость в формирование многополярного миропорядка связывает государства с продвижением интересов альтернативной формации. Это создаёт ожидание поддержки в случае давления Запада. Причём вероятность формирования такого давления растет, поскольку участие в новых концепциях мироустройства уже подразумевает некоторую степень конфронтации с западным блоком. Примером может конфликт между президентом Словакии Робертом Фицо и ЕС, вызванный разногласиями касательно отношений с Россией.

Разрозненность позиций Москвы, Пекина и Тегерана в стратегических вопросах лишает их концепцию возможностей для формирования эффективных рычагов  глобального влияния. Вместо единой жёсткой линии — ситуативная солидарность, не создающая чёткого сдерживающего эффекта или устойчивой системы коллективной безопасности.Так например, ни Китай, ни Иран до сих пор не признали ЛНР и ДНР частью России в рамках взаимодействия со странами СНГ, Москва и Пекин занимают конкурирующие позиции. В результате декларируемое единство выглядит скорее как временный союз, а не как последовательная идеологическая альтернатива западной гегемонии.

В этом контексте договор о всеобъемлющем стратегическом партнёрстве между Россией и Северной Кореей выглядит как более удачный подход к реализации единого вектора глобальных внешнеполитических интересов. В рамках геополитической ситуации корейского полуострова, данный договор одновременно выступает как сдерживающий эскалацию конфликта фактор и как эффективный элемент формирования устойчивого развития новой парадигмы международных отношений.

Российско-Северокорейский союз позволяет Москве проводить независимую оборонную политику, минуя западные ограничения. Изолированность КНДР создает для России уникальный инструмент давления в Азии, свободный от рамок международных институтов. Реализуемые в рамках союза торговые ( в основном необходимая КНДР пищевая продукция) и военно-технические ( поставка новейших систем ПВО Пхеньяну и Корейских военнослужащих в Россию) взаимодействия доказывают потенциальную эффективность подобных, устойчивых и независимых форматов сотрудничества даже в условиях санкционного давления.

Подводя итог, Израильско-Иранский конфликт не только продемонстрировать кризис современной системы глобальной безопасности, но и выявил системные недостатки архитектуры новых концепций.

Прежде всего, действия США, призванные подчеркнуть силу и единство западного блока, дали прямо противоположный эффект - вместо стабилизации Вашингтон спровоцировал новую волну эскалации, ещё больше подорвав доверие не только противников, но и своих традиционных союзников. Не четкая обоснованность проведения операции «Midnight Hammer» (атаки на ядерные объекты Ирана), обнажила фундаментальные изъяны однополярной системы, где “коллективная безопасность” на практике оборачивается принужденным следованием силовому подходу США.

Особенно тревожным стал предлог соблюдения Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО), под которым проводилась операция. Этот шаг полностью дискредитировал западную трактовку режима нераспространения, показав, что ДНЯО может использоваться как инструмент давления, а не как гарант безопасности.

Для Москвы, Пекина и Тегерана кризис стал как демонстрацией эффективности их подхода к международному взаимодействию, так и сигналом о том, что их концепция мироустройства требует формирования четких механизмов альтернативной западну «коллективной безопасности».

Действия США, в свою очередь, дали обратный, задуманному эффект: вместо сдерживания ядерных программ они показали необходимость развития собственного ядерного арсенала как ключевого фактора национальной безопасности. Более того, скорость создания ядерных сил может стать новым международным приоритетом в связи с реактивностью западного подхода.

Обобщая все вышесказанное, текущий кризис подтвердил, что гибкая дипломатия и приоритет суверенитета, продвигаемые Россией, Китаем и Ираном, эффективнее силовой модели Запада, но будущее альтернативных формаций во многом зависит от того,  смогут ли они сформировать устойчивый алгоритм единой системы безопасности.  

Автор: Кузёкин Всеволод Андреевич для PolitGen

Понравился материал?
Поделитесь им с друзьями в соцсетях: